Писатель Владимир Козлов — один из главных исследователей беларусских 1990-х. В своих романах «Варшава» и недавно вышедшем его продолжении «Юго-Запад» он разбирает хаотичное и свободное время, закончившееся с установлением в Беларуси авторитаризма. «Зеркало» поговорило с Козловым о том, как его поколение не сразу поняло, кто такой Александр Лукашенко, как держалось в стороне от национального возрождения, почему в 90-х люди становились жесткими и безразличными и был ли у Беларуси шанс пойти по другому пути.
Владимир Козлов — беларусский писатель, журналист и режиссер, родившийся в 1972 году в Могилеве. Его юность пришлась на распад СССР, а учеба в Минском лингвистическом университете совпала с первыми годами независимости Беларуси. Получив степень магистра журналистики в США, в 2000 году Козлов переехал в Москву, где прожил более 20 лет. Именно в России, в известном издательстве Ad Marginem, вышли его первые романы «Гопники» (2002) и «Варшава» (2004). Там же он снимал свои фильмы. После начала полномасштабного вторжения России в Украину в 2022 году писатель уехал и сейчас живет в Германии.
Козлов продолжает исследовать свою главную тему — беларусские 1990-е. Он является автором подкаста «Беларусь-2000», где беседует со свидетелями той эпохи. В августе 2026 года в беларусском издательстве «Мяне няма» вышел его новый роман «Юго-Запад», продолжение «Варшавы», переизданной в авторской версии спустя 20 лет после первой публикации.
«Я не стремлюсь романтизировать ту пору»
— В вашем творчестве 1990-е годы занимают ключевое место. И это не похоже на сентимент по юности: вы подходите к периоду как исследователь — пишете книги, снимаете фильмы, ведете подкаст «Беларусь-2000». Почему те годы настолько важны для вас?
— Потому что это было сверхинтересное время — первые годы независимости Беларуси, с одной стороны. С другой — тогда же, в середине девяностых, произошел слом: начался откат назад в Советский Союз и стала формироваться авторитарная система. Это грустно, но интересно для исследователя. Интересно взглянуть на процессы из сегодняшнего дня и задаться вопросами: что пошло не так и существовала ли возможность поступить иначе?
— В статье «Беларусь-2000» вы пишете, что «90-е в нашей стране были временем хаотичным, странным и поначалу очень свободным». Объясните тем, кто тогда был ребенком или еще не родился: в чем заключалась та свобода и чем она отличается от нынешней ситуации?
— Теперь свободы в Беларуси нет вообще — в том понимании, как я ее воспринимаю. Отсутствуют независимые медиа, невозможно открыто высказать свое мнение. За поддержку альтернативного кандидата на выборах людей бросали в тюрьмы и пытали. Сегодняшнее состояние Беларуси — ноль свободы.
В начале 90-х ситуация была другой. До этого был СССР — совершенно несвободная система, но благодаря перестройке и реформам Михаила Горбачева она менялась, становилась менее бесчеловечной, появлялось больше гласности, демократии и возможности для открытого высказывания. В конце 1991 года распался Советский Союз, рухнула коммунистическая монополия, возникла независимая и демократическая Беларусь.
Наступил абсолютно свободный период: честные выборы, независимая пресса, журналисты могли открыто рассказывать обо всем. Людям, родившимся после прихода к власти Александра Лукашенко или заставшим те годы детьми и сформировавшимся в авторитарной Беларуси, подобное трудно вообразить. Но в первой половине 90-х все обстояло именно так. К сожалению, этот этап быстро закончился, и мы даже не успели это по-настоящему оценить и прочувствовать.
— В ваших произведениях 90-е не выглядят идеализированными — в отличие, скажем, от недавнего российского сериала «Слово пацана». У вас много бытовой серости, неопределенности, страданий. Вы сознательно избегаете романтизации тех лет?
— Конечно, я ни в коем случае не стремлюсь романтизировать ту пору. Это не был радужный период. Однако там было то, что представляло для меня ценность: свобода, новые возможности. Но была еще и куча трудностей: каша в головах, непонимание происходящего, неготовность значительной части людей активно действовать и пользоваться этой свободой и новыми возможностями.
Я вообще никогда и ничего не пытаюсь идеализировать в своих текстах или фильмах. Я хотел, чтобы получилась достаточно объективная картина, как я ее себе представляю. Романтизировать там нечего, но при этом во многих смыслах это было очень крутое и интересное время. И я стараюсь это подчеркивать.
«Казалось, его никто не поддерживает, а он остается у власти»
— В романе «Юго-Запад» герои пьют вино с видом на дом Василя Быкова на улице Танка, и рассказчик признается, что почти не читал классика. А в «Варшаве» описано раздражение персонажа от насаждаемого беларусского языка — в частности, от фразы «шаноўнае спадарства». Почему беларусская молодежь 90-х держалась подчеркнуто в стороне от национального возрождения?
— Тогда не было даже такого термина — «национальное возрождение». Это сложный вопрос, но я постараюсь сформулировать, как понимаю происходившее. Все-таки язык — это нечто важное. И если у человека родная речь русская (это не хорошо и не плохо, это просто факт), с ходу перейти на беларусский довольно трудно.
Тогда, насколько я помню, планировалась такая бюрократическая, навязанная беларусизация. Я как раз учился на первом курсе минского иняза, и ходили слухи, что со второго семестра преподавание предметов переведут на беларусский. Мы, поколение, выросшее в Советском Союзе, не понимали, насколько важна национальная самоидентификация, частью которой неизбежно является язык. Мы привыкли к тому, что наш язык — русский, нам на нем комфортно общаться. Конечно, мы хотели жить в независимой Беларуси, но не были готовы вот так резко, в один момент переходить на беларусский.
В этом была одна из ошибок и проблем, один из факторов того, почему настоящее самоощущение беларусов не успело развиться. Процесс резко был обрублен, начался возврат в совок, и любые инициативы по созданию новой национальной культуры оказались раздавлены. Нужно было время, правильные шаги, стимулы, все надо было делать постепенно.
Я хорошо помню, как тогда открывались беларусскоязычные школы, и родители сами вели туда детей: хотели, чтобы они учились по-беларусски. И можно представить: если бы те дети выучились на беларусском, сейчас в школу пошли бы уже их дети. Была бы совсем другая языковая ситуация. Но, к сожалению, получилось так, как получилось.
— Когда в 1994 году Лукашенко выиграл президентские выборы, вы были студентом младших курсов иняза. Какие у вас были ожидания от этого политика? Думали ли вы, что он так надолго задержится у власти?
— Начну со второго: ни в коем случае не думали, что он так долго удержится. Это есть и в книге «Юго-Запад». Я помню разговоры второй половины 90-х: все говорили, что у Беларуси есть потенциал, мы можем двигаться в Европу, можем многое сделать, и все это станет возможно, когда уйдет Лукашенко. Никто не думал, что он останется на десятилетия. Если бы нам тогда сказали, что пройдет 30 с лишним лет, а он все еще у власти, это стало бы шоком.
Что касается моих ожиданий — их не было вовсе. В этом проявилась слабость нашего поколения: мы были достаточно деполитизированными, устали от политики конца 80-х. Мы были подростками, но она постоянно лилась из телевизора, из газет. Казалось, что жизнь меняется к лучшему и пусть идет своим чередом, вникать в это глубоко необязательно. Это была огромная ошибка.
Был и другой фактор на выборах 1994 года. Главным соперником Лукашенко был Вячеслав Кебич. И как бы странно это сейчас ни звучало, именно он воплощал совок и откат назад. А Лукашенко толком никто не знал, кроме того, что он объявлял себя борцом с коррупцией и поспособствовал отставке Станислава Шушкевича с поста председателя Верховного Совета за якобы украденный ящик гвоздей — чистый анекдот. В моем окружении никто не понимал, кто он такой. И рассуждали так: лучше уж Лукашенко, относительно молодой и новый человек, чем Кебич с гарантированным возвратом в совок. Думаю, это во многом обеспечило победу Лукашенко на тех выборах. Если бы могли знать, как это все в итоге обернется…
— Вы упомянули сцену из «Юго-Запада», я опишу ее для читателей. Майор милиции в Партизанском РУВД смотрит по телевизору на Лукашенко в коровнике и говорит: «Как же он всех зае**л, еще пять лет его терпеть». У вас было реальное ощущение, что в обществе его не поддерживают, или вы отдавали себе отчет, кто формирует его электорат?
— К 1996 году, когда стало ясно, кто такой Лукашенко, куда он движется и что его интересует только личная власть, в моем кругу все понимали, кто это. В моем окружении я действительно не встречал людей, которые бы его поддерживали. И сцена в книге характерна, потому что взята из жизни: я действительно приходил в РУВД оформлять документы, и там был майор, который так высказался.
Я слышал похожее от самых разных людей, не только из моего окружения. Казалось, что его никто не поддерживает, а он остается у власти. Единственные, от кого еще звучала поддержка Лукашенко, — это самые дремучие пенсионеры. Да и те во время противостояния с Верховным Советом осенью 1996 года далеко не все выступали за него.
«Нужно было объяснять происхождение „ох***ельных сумм“»
— В книге описан митинг против союза с Россией 1996 года, где демонстранты бросали яйца и камни в щиты ОМОНа, а журналисты убегали через заборы дворов. Насколько та «Минская весна» отличалась от протестов 2020 года?
— Мне немного сложно сравнивать: весной 1996-го и в 1997-м я был в Минске и ходил на акции как журналист, а в 2020 году в городе не находился. Но судя по информации, которой располагаю, протесты 2020 года были несоизмеримо более массовыми и мощными. В конце 90-х среди единомышленников мы рассуждали: выйди на улицу 100 тысяч человек — режим рухнет. Август 2020-го доказал наивность этих надежд: вышло куда больше 100 тысяч, но система устояла.
Тогда акции были менее массовыми, и на них выходили самые неравнодушные, страстные и радикальные молодые люди. Отсюда и элемент насилия, когда камни бросали в щиты ОМОНа. Это делала молодежь — взрослые участники протестов так бы не поступили, как не поступали и в 2020 году.
— В «Юго-Западе» в редакции газеты герой сталкивается с теорией о том, что интеграция с Россией — это проект американцев. Отражает ли этот диалог реальную растерянность интеллигенции того времени, непонимание того, что делает Лукашенко?
— До какой-то степени отражает, потому что тогда как раз начинали появляться теории заговора. Информированность людей была достаточно слабой, как и политическая грамотность. Мое поколение и те, кто постарше, как этот герой, выросли в советские времена, в совсем другой системе. Мы мало понимали, как работает политика.
Многие были искренне удивлены, что Лукашенко честно побеждает на выборах президента, а потом вдруг начинает двигаться в сторону авторитаризма, укрепления собственной власти и возврата в Советский Союз. Люди были в растерянности, не понимали, как такое в принципе возможно, ведь на тот момент Россия была еще свободной страной. А то, что происходило в Средней Азии или Казахстане, казалось далеким географически и ментально. Это было шоком, и результат этого шока в том числе — распространение безумных теорий заговора.
— В статье «Беларусь-2000» вы вспоминаете работу журналистом и момент, когда коммерческий директор учил вас объяснять органам происхождение «ох***ельных сумм» гонораров. Что это было за издание и сколько вы тогда получали по сравнению со средней зарплатой по стране?
— Я работал в англоязычной газете Minsk News (в «Юго-Западе» она названа Minsk Times — там немного изменены фактура и персонажи). Огромных гонораров не было — насколько помню, зарплата составляла около 200 долларов. Для Минска тех лет сумма приличная, выше официального среднего уровня. Но какая тогда могла быть статистика, если большое количество людей зарабатывали способами, которые нигде не мелькали.
Деньги нужно было проводить через контору, занимающуюся обналичкой. С точки зрения налоговых и прочих официальных органов суммы в 200 долларов казались огромными. Это реально слова коммерческого директора газеты: «Такая ох***ельная сумма», — я помню эту фразу через столько лет. И он объяснял, что нужно сказать: я делал переводы для каких-то людей, никаких документов мне подписывать не давали, этих людей я не вспомню. Это момент криминализации и неорганизованности всего, что присутствовало в 90-е и было частью реальности. Приходилось соприкасаться с бандитами — при покупке валюты, которую было невозможно легально найти в обменном пункте или банке. В какой-то момент среди них появились даже знакомые, стоявшие в одном и том же месте: ты к ним подходил, здоровался за руку, и они делали правильный курс.
— Один из способов заработка людей в те времена вы описали в романе «Варшава». Главный герой несколько раз ездил в шоп-туры в Польшу, и однажды попутчики рассказали ему историю о том, как мужчина умер перед границей и, чтобы не отменять поездку, его тело спрятали в багажном отделении автобуса. Много ли было таких бесчеловечных историй, связанных с необходимостью выживать в 90-е?
— Пожалуй, это самая жуткая история, о которой я слышал, поэтому включил ее в «Варшаву». На самом деле я не знаю, правда это или нет. Но когда мне о ней рассказывали, то утверждали, что руководитель группы возмущался, а люди проявили себя так: мы заплатили деньги, все, никуда не возвращаемся.
Я существовал на низовом уровне — не занимался бизнесом и не работал в сферах, где с подобным можно было сталкиваться. Если брать картину происходившего в 90-х, которая осталась у меня, то, наоборот, хватало ситуаций, когда люди помогали друг другу в тех же коммерческих поездках, поддерживали попутчиков. Совершенной бесчеловечности ради заработка денег было не так уж много. Это скорее исключение, и люди, оказавшиеся в той поездке, были очень уж специфической публикой.
Но, как я уже говорил раньше, я бы не идеализировал те времена. Считалось нормальным пойти на стадион «Динамо» в Минске и продать вещь с дефектом так, чтобы этот брак не заметили. Или еще история, связанная с тем же рынком: подходят парни купить кроссовки, спрашивают: «Какой размер, 43-й?» Им отвечают: «Да». На самом деле он 42-й. Они даже не посмотрели — взяли и ушли. На таком мелком уровне это происходило постоянно.
— В «Юго-Западе» один из героев говорит, что в Беларуси такая плохая ситуация потому, что всем плевать на страну и люди вынуждены выживать. Спустя 20 лет вам не кажется, что у нас ничего не поменялось?
— Что-то поменялось, что-то нет. В целом, в том числе благодаря технологическому прогрессу, люди объективно живут богаче. Но суть режима не изменилась, это однозначно. А при таком режиме невозможно экономическое развитие, исключено какое-то движение в этом смысле.
Я где-то уже озвучивал мысль, что та Беларусь, которую в итоге построил Лукашенко, напоминает мне идеальный Советский Союз, который пытался создать Горбачев. Реформированная страна, где вроде как одновременно присутствуют элементы социализма и рынка. Единственное, Горбачев пытался сохранить основы марксизма-ленинизма, а сегодняшняя Беларусь Лукашенко — это страна с абсолютным отсутствием какой-то идеологии.
«Жить в совсем уж фашистской России не хотелось категорически»
— В конце девяностых на два года вы уехали учиться в магистратуру в США, как и герой «Юго-Запада» и «Варшавы». Но после этого в Минск не вернулись и осели в Москве, где вышли ваши книги, фильмы, и там вы прожили 20 лет. Почему вы выбрали именно Москву? Казалось бы, после американской магистратуры весь мир был открыт. И почему не вернулись в Минск?
— Здесь я поправлю: я вернулся. На один год, но не задержался. Этот период, 1999 год, был низшей точкой в плане авторитаризма. Тогда в явном или неявном виде были разгромлены независимые СМИ, их практически не осталось, тогда произошли политические убийства.
Я тогда снова вернулся в англоязычную газету — она называлась уже Belarus Today, — и стал главным редактором. Я выдвинул инициативу присоединиться к другим независимым медиа: 1999 год, пять лет с первых выборов, и мы даем информацию, что больше не называем Лукашенко президентом, не считаем его таким. Это должно было выйти на английском языке в нашей газете. Но издатель, владелец газеты, об этом узнал и сказал, что ни в коем случае публиковать это нельзя, иначе начнутся наезды. Я понял, что началась самоцензура, и это стало еще одним фактором, почему здесь оставаться не надо.
А почему в Россию, а не куда-то в другое место? По условиям моего пребывания в США по учебной программе я должен был вернуться на два года в страну своего гражданства. Искать работу в США я не мог. Вариантов в Европе не было, а в Москве появилось предложение работы в англоязычных СМИ. Москва тогда казалась привлекательным, хотя и неоднозначным местом: уже стал президентом Путин, прошли две чеченские войны. Но я понимал, что там может быть лучше, чем в Беларуси, и решил попробовать.
И действительно, по сравнению с режимом Лукашенко это долгое время был более свободный строй. На политическом уровне авторитаризм усилился достаточно рано, но что касается цензуры в СМИ, долгое время все было минимально, а книги вообще не трогали. Поэтому казалось, что при таком авторитарном режиме существовать будет можно и он не превратится в человеконенавистнический, имперский… К сожалению, я ошибался.
— Уехали из Москвы только в 2022-м, после начала войны?
— Все верно, после начала войны.
— И как это решение далось?
— На тот момент оно казалось единственно правильным. Напав на Украину, российский режим показал себя фашистским в моем понимании. Жить в такой стране — это не только этические соображения, но и вопросы собственной безопасности, собственного комфорта, не буду этого отрицать.
Я вырос в Советском Союзе, который был гораздо более травоядным, менее агрессивным, чем современная РФ. И то там жить не хотелось — я был рад, когда все рухнуло. А жить в совсем уж фашистской России не хотелось категорически.
— Роман «Варшава» в 2024 году переиздали в «Мяне няма», в 2026-м оно же издало «Юго-Запад», а в 2025-м беларусский перевод книги «Гопники» вышел в издательстве «Логвінаў». Это ваше сознательное возвращение в контекст именно как беларусского писателя? Или сомнений в том, что вы беларусский писатель, никогда не было?
— Я всегда считал себя и называл беларусским русскоязычным писателем. Другое дело, что, когда я уезжал из Беларуси, там вообще не существовало книжной индустрии. Я не знал современных авторов, не было возможности публиковаться. Поэтому книги у меня долгое время выходили в России.
Возвращение состоялось на уровне моих приездов, мероприятий, когда это было возможно. Больше десяти лет назад вышел цифровой сборник рассказов в переводе на беларусский, который выпустило издание 34mag.net. А сейчас, когда я оказался в эмиграции… Дело не только в этом — 2020 год повлиял на мою беларусскую идентификацию, она стала сильнее, а потом 2022-й, эмиграция. То, что сейчас мои книги издаются беларусскими издательствами, пусть и находящимися за пределами Беларуси, произошло достаточно гладко и натурально.
— В аннотации к «Юго-Западу» вы написали о 1994 годе, что тогда начался переход от свободы к несвободе. Был ли у Беларуси шанс свернуть с той колеи во второй половине девяностых или инерция распада СССР и запрос общества на реванш совка делали авторитаризм неизбежным?
— Мне кажется, авторитаризм не был предопределен. Когда я жил в России, сравнивал ситуацию в Беларуси с тем, что происходило там. Ресентимент был разный. В Беларуси не было ностальгии по Советскому Союзу, которую в России насаждали красно-коричневые силы по всему спектру — от отмороженных партий типа «Русского национального единства» до мейнстримовой КПРФ. В Беларуси коммунист, участвовавший в выборах 1994 года, набрал совершенно мало голосов. Запроса на реванш не было. Какие могли быть имперские замашки, как у россиян? Ничего подобного.
Мне кажется, сработал фактор конкретного человека. Лукашенко вцепился во власть сильно и жестко, он сумел всех переиграть. В результате все двинулось в сторону авторитаризма. Был переходный момент осенью 1996 года — разгром Верховного Совета, поправки в Конституцию. Тогда и Россия сыграла деструктивную роль, поддержав Лукашенко. Это была еще одна точка, когда все могло пойти по-другому.
Поблагодарить за статью